Управление файлами cookie
Настройки файлов cookie
Файлы cookie, необходимые для корректной работы сайта, всегда включены. Другие файлы cookie можно настроить.
ОБЗОР / #8_2026
Суверенитет второй лиги
Текст: Наталия АНДРЕЕВА / Фото: Unsplash, DIANA, Getty Images
Сегодня только две страны мира: США и Китай — реально претендуют на научное и технологическое лидерство. Поскольку американский и китайский опыт в чистом виде повторить невозможно, остальным странам приходится искать собственные решения.
Карты международных альянсов в сфере искусственного интеллекта.
Сверху: Pax Silica (США), снизу: WAICO (Китай)
Сверху: Pax Silica (США), снизу: WAICO (Китай)
Вынужденные альянсы
В последние годы технологии всё чаще становятся фактором большой международной политики: моду и стандарты взаимодействия тут задают США и Китай, и делают это так, что впору говорить не только о геополитике, но и о геотехполитике.
Торговые войны с их экспортными ограничениями, санкции, запреты на инвестиции и научное сотрудничество начали прямо влиять на технологическое — и, что еще хуже, промышленное — развитие в странах второй лиги (читай: везде, помимо тех же Китая и США), и все вынуждены искать собственные пути в развитии технологий и подстраиваться под научно-технологических гегемонов.
Самый свежий пример такого рода — история с международными альянсами в сфере ИИ Pax Silica/AI Opportunity (США) и WAICO (World Artificial Intelligence Cooperation Organization, Китай).
В 2025 году США, всерьез озаботившись перспективой проиграть ИИ-гонку Китаю (с его открытыми моделями и демпингом), запустили Pax Silica — проект, направленный на обеспечение безопасности всех цепочек поставок, связанных с ИИ, и предполагающий участие стран — доверенных партнеров, по принципу «давайте дружить домами против Китая».
С формальной точки зрения, Pax Silica — это фреймворк/набор принципов, позволяющих странам-участницам синхронизировать или взаимно учитывать крупные ИИ-проекты, разработку политик поддержки и регуляторики за счет картирования цепочек поставок с их уязвимостями, совместных инвестиционных проектов и усилий, направленных на защиту критических инфраструктур и технологий.
На бумаге Pax Silica выглядела как приятный меморандум о намерениях сотрудничать в области ИИ; Госдепартамент США, курирующий проект, пообещал выделить $ 250 млн для создания инвестконсорциума по защите цепочек поставок; к лету 2026 года к инициативе присоединились 24 участника, включая ЕС (в целом), Германию, Японию, Индию, Великобританию, Израиль и др.
Китай начал сбор собственного альянса, ориентированного на страны глобального юга, в том же 2025 году; создание альтернативной организации — WAICO — закончилось в июле 2026 года, когда 29 стран-участниц, в том числе Россия, Бразилия, Пакистан, Иран, подписали соответствующее соглашение.
После чего немедленно выяснилось, что участие в американской Pax Silica накладывает на вписавшихся в нее некоторые ограничения. После того как Казахстан вступил как в Pax Silica, так и в WAICO, ряд американских СМИ сообщил, что Госдепартамент США подготовил официальную реляцию, информирующую всех участников Pax Silica: присоединение к китайским инициативам в области ИИ будет рассматриваться как злоупотребление доверием и повлечет исключение из Pax Silica и всех ее проектов.
Если оставить за скобками политические заявления вроде позиционирования WAICO как организации, выступающей за справедливый доступ к ИИ, открытый исходный код и пр., то для США и Китая за всей этой «альянсизацией», конечно, стоят сугубо экономические и очень прагматичные соображения: распространение стандартов, цепочек поставок, регулирования made in China или made in the USА в странах — участницах альянсов создает экосистемную зависимость, по сравнению с которой Microsoft и Apple кажутся детскими игрушками… если, конечно, альянсы все-таки заработают, а не останутся подписями на бумаге.
В последние годы технологии всё чаще становятся фактором большой международной политики: моду и стандарты взаимодействия тут задают США и Китай, и делают это так, что впору говорить не только о геополитике, но и о геотехполитике.
Торговые войны с их экспортными ограничениями, санкции, запреты на инвестиции и научное сотрудничество начали прямо влиять на технологическое — и, что еще хуже, промышленное — развитие в странах второй лиги (читай: везде, помимо тех же Китая и США), и все вынуждены искать собственные пути в развитии технологий и подстраиваться под научно-технологических гегемонов.
Самый свежий пример такого рода — история с международными альянсами в сфере ИИ Pax Silica/AI Opportunity (США) и WAICO (World Artificial Intelligence Cooperation Organization, Китай).
В 2025 году США, всерьез озаботившись перспективой проиграть ИИ-гонку Китаю (с его открытыми моделями и демпингом), запустили Pax Silica — проект, направленный на обеспечение безопасности всех цепочек поставок, связанных с ИИ, и предполагающий участие стран — доверенных партнеров, по принципу «давайте дружить домами против Китая».
С формальной точки зрения, Pax Silica — это фреймворк/набор принципов, позволяющих странам-участницам синхронизировать или взаимно учитывать крупные ИИ-проекты, разработку политик поддержки и регуляторики за счет картирования цепочек поставок с их уязвимостями, совместных инвестиционных проектов и усилий, направленных на защиту критических инфраструктур и технологий.
На бумаге Pax Silica выглядела как приятный меморандум о намерениях сотрудничать в области ИИ; Госдепартамент США, курирующий проект, пообещал выделить $ 250 млн для создания инвестконсорциума по защите цепочек поставок; к лету 2026 года к инициативе присоединились 24 участника, включая ЕС (в целом), Германию, Японию, Индию, Великобританию, Израиль и др.
Китай начал сбор собственного альянса, ориентированного на страны глобального юга, в том же 2025 году; создание альтернативной организации — WAICO — закончилось в июле 2026 года, когда 29 стран-участниц, в том числе Россия, Бразилия, Пакистан, Иран, подписали соответствующее соглашение.
После чего немедленно выяснилось, что участие в американской Pax Silica накладывает на вписавшихся в нее некоторые ограничения. После того как Казахстан вступил как в Pax Silica, так и в WAICO, ряд американских СМИ сообщил, что Госдепартамент США подготовил официальную реляцию, информирующую всех участников Pax Silica: присоединение к китайским инициативам в области ИИ будет рассматриваться как злоупотребление доверием и повлечет исключение из Pax Silica и всех ее проектов.
Если оставить за скобками политические заявления вроде позиционирования WAICO как организации, выступающей за справедливый доступ к ИИ, открытый исходный код и пр., то для США и Китая за всей этой «альянсизацией», конечно, стоят сугубо экономические и очень прагматичные соображения: распространение стандартов, цепочек поставок, регулирования made in China или made in the USА в странах — участницах альянсов создает экосистемную зависимость, по сравнению с которой Microsoft и Apple кажутся детскими игрушками… если, конечно, альянсы все-таки заработают, а не останутся подписями на бумаге.
Холодная ИИ-война
ИИ-гонка уже спровоцировала сравнения с ХХ веком: с 2018 года в публичном пространстве встречается словосочетание «холодная война в сфере ИИ». К соответствующему нарративу в свое время обращались Wired, Politico и некоторые американские «фабрики мысли».
Сравнение возникло на почве [оправданных] опасений по поводу возможностей использования ИИ для ведения военных действий. Ровно по этой причине в 2018—2021 годах при Сенате США работала специальная Комиссия по национальной безопасности в области искусственного интеллекта (National Security Commission on Artificial Intelligence), сформировавшая общее ви́дение места ИИ в контексте безопасности страны:
Несмотря на то что в 2021 году Комиссия была расформирована, общий подход к ИИ как технологическому направлению, в какой-то мере сравнимому с ядерным и космическим проектами, в США сохранился и был взят на вооружение не только во время формирования Pax Silica, но и при подготовке Science and Chips Act, введении экспортных ограничений на критические для развития ИИ технологии и пр.
Сравнение возникло на почве [оправданных] опасений по поводу возможностей использования ИИ для ведения военных действий. Ровно по этой причине в 2018—2021 годах при Сенате США работала специальная Комиссия по национальной безопасности в области искусственного интеллекта (National Security Commission on Artificial Intelligence), сформировавшая общее ви́дение места ИИ в контексте безопасности страны:
- глобальное лидерство в ИИ и смежных технологиях — один из приоритетов развития национальной безопасности;
- внедрение ИИ в сфере нацбезопасности — вопрос первостепенных важности и срочности;
- частные компании и государство должны разделять ответственность за благополучие и безопасность граждан США [в связи с развитием технологий искусственного интеллекта];
- США должны выращивать собственные ИИ-таланты и привлекать лучших специалистов со всего мира;
- все меры, которые будут приняты для сохранения лидерства США в области ИИ, должны соответствовать принципам свободного предпринимательства;
- у тех, кто ответственен за нацбезопасность, и сообществ, развивающих ИИ, общие интересы (и опасения); безопасные, развитые и надежные ИИ-системы — общая необходимость; кроме того, все осознают существующие технические ограничения ИИ;
- любое использование ИИ в США и для нужд США должно осуществляться в соответствии с американскими ценностями, включая верховенство закона.
Несмотря на то что в 2021 году Комиссия была расформирована, общий подход к ИИ как технологическому направлению, в какой-то мере сравнимому с ядерным и космическим проектами, в США сохранился и был взят на вооружение не только во время формирования Pax Silica, но и при подготовке Science and Chips Act, введении экспортных ограничений на критические для развития ИИ технологии и пр.
Что до стран — участниц Pax Silica и WAICO, экономических оснований в их решениях о присоединении не слишком много… если не считать таковыми угрозу очередных торговых пошлин со стороны США или каких-либо экономических мер со стороны Китая. Так что многие, видимо, делают выбор между двумя альянсами по принципу «из двух зол выбирай меньшее», поскольку очевидных финансовых или технологических выгод от присоединения к любому блоку пока нет.
Не меньшее déjà vu практик ХХ века вызывают и более прикладные межгосударственные технологические инициативы, в первую очередь потому, что к 2026 году произошла заметная эрозия межгосударственного научно-технологического сотрудничества и на повестке дня остались только насущные [с точки зрения государства] совместные проекты.
Самый яркий пример сугубо прикладного альянса, созданного в логике «ни одна из стран не может создать все нужные технологии/продукты в одиночку», — портфель инструментов для быстрого поиска и трансфера технологий, используемый НАТО и созданный после принятия рамочной концепции развития альянса, — NATO 2030: United for a New Era (2021).
В основе этого портфеля — два основных формата работы с хайтеком и глубокими технологиями: адресная акселерация продуктов, созданных с использованием deep tech (акселератор DIANA), и инвестиции в околооборонные компании/стартапы (венчурный deep tech-фонд NATO Innovation Fund).
Акселератор NATO DIANA (Defence Innovation Accelerator for the North Atlantic) был создан в 2023 году и позиционируется как «двигатель инновационного развития», работающий на оборонно-технологические нужды стран НАТО. Основной формат деятельности — классическая акселерация компаний и продуктов, то есть проектно-образовательные программы по разным технологическим и бизнес-направлениям, принимаемые на конкурсной основе. Он вполне мог бы стать очередной бесполезной программой прокачки предпринимательских навыков, тем более что финансирование доработки продуктов/проектов предоставляет небольшое (€ 100 тыс. на компанию). Но, в отличие от 99% акселерационных программ всех родов и видов, у DIANA есть четыре огромных преимущества.
Первое — он не предлагает "уникальную [и призрачную] возможность поработать с реальной индустрией", а приводит стартапы к этой самой индустрии (ВПК и армии) буквально за руку и сопровождает процесс доработки продуктов до целевых ТТХ, которые выдают конечные пользователи и выгодоприобретатели оборонных разработок.
Второе — попавшие в программу стартапы/продукты получают доступ к сети заинтересованных инвесторов (по состоянию на октябрь 2026 года — 24 венчурных фонда-партнера). И эти инвесторы с большой вероятностью в них вложатся, а не просто послушают и покивают, потому, что технически стартапы и оборонные разработки, попавшие в акселератор, одобрены НАТО и имеют очень высокие шансы на то, чтобы через n лет встроиться в систему оборонных госзаказов или, как минимум, продаться крупным оборонным концернам. В любом случае это гарантия того, что страны — участницы НАТО потенциально заинтересованы в этих продуктах, а, значит, деньги инвесторов не уйдут в песок.
Третье — DIANA работает на 16 акселерационных площадках, расположенных в разных странах — участницах НАТО, и обеспечивает попавшим в программу стартапам и командам доступ и работу в 200+ тестовых центрах и полигонах, позволяющих быстро доводить продукты до кондиции, нужной заказчикам.
Четвертое — акселератор работает с предельно конкретными технологическими и продуктовыми направлениями; продуктовые ТЗ, выносимые на конкурсы, дают стартапам представление о том, что́ именно может быть востребовано оборонно-промышленным комплексом и/или госзаказом.
Не меньшее déjà vu практик ХХ века вызывают и более прикладные межгосударственные технологические инициативы, в первую очередь потому, что к 2026 году произошла заметная эрозия межгосударственного научно-технологического сотрудничества и на повестке дня остались только насущные [с точки зрения государства] совместные проекты.
Самый яркий пример сугубо прикладного альянса, созданного в логике «ни одна из стран не может создать все нужные технологии/продукты в одиночку», — портфель инструментов для быстрого поиска и трансфера технологий, используемый НАТО и созданный после принятия рамочной концепции развития альянса, — NATO 2030: United for a New Era (2021).
В основе этого портфеля — два основных формата работы с хайтеком и глубокими технологиями: адресная акселерация продуктов, созданных с использованием deep tech (акселератор DIANA), и инвестиции в околооборонные компании/стартапы (венчурный deep tech-фонд NATO Innovation Fund).
Акселератор NATO DIANA (Defence Innovation Accelerator for the North Atlantic) был создан в 2023 году и позиционируется как «двигатель инновационного развития», работающий на оборонно-технологические нужды стран НАТО. Основной формат деятельности — классическая акселерация компаний и продуктов, то есть проектно-образовательные программы по разным технологическим и бизнес-направлениям, принимаемые на конкурсной основе. Он вполне мог бы стать очередной бесполезной программой прокачки предпринимательских навыков, тем более что финансирование доработки продуктов/проектов предоставляет небольшое (€ 100 тыс. на компанию). Но, в отличие от 99% акселерационных программ всех родов и видов, у DIANA есть четыре огромных преимущества.
Первое — он не предлагает "уникальную [и призрачную] возможность поработать с реальной индустрией", а приводит стартапы к этой самой индустрии (ВПК и армии) буквально за руку и сопровождает процесс доработки продуктов до целевых ТТХ, которые выдают конечные пользователи и выгодоприобретатели оборонных разработок.
Второе — попавшие в программу стартапы/продукты получают доступ к сети заинтересованных инвесторов (по состоянию на октябрь 2026 года — 24 венчурных фонда-партнера). И эти инвесторы с большой вероятностью в них вложатся, а не просто послушают и покивают, потому, что технически стартапы и оборонные разработки, попавшие в акселератор, одобрены НАТО и имеют очень высокие шансы на то, чтобы через n лет встроиться в систему оборонных госзаказов или, как минимум, продаться крупным оборонным концернам. В любом случае это гарантия того, что страны — участницы НАТО потенциально заинтересованы в этих продуктах, а, значит, деньги инвесторов не уйдут в песок.
Третье — DIANA работает на 16 акселерационных площадках, расположенных в разных странах — участницах НАТО, и обеспечивает попавшим в программу стартапам и командам доступ и работу в 200+ тестовых центрах и полигонах, позволяющих быстро доводить продукты до кондиции, нужной заказчикам.
Четвертое — акселератор работает с предельно конкретными технологическими и продуктовыми направлениями; продуктовые ТЗ, выносимые на конкурсы, дают стартапам представление о том, что́ именно может быть востребовано оборонно-промышленным комплексом и/или госзаказом.
Приоритетные группы deep tech продуктов в рамках конкурса DIANA (НАТО) по направлению «Мультисредовые автономные беспилотные системы» (на 2027 год)
1. Технологии для устойчивой автономности и навигации:
2. Координация действий различных платформ и совместная обработка данных сенсоров:
3. Техническое обслуживание, ремонт и масштабируемое производство:
4. Обслуживание и поддержка техники, в том числе на больших высотах и в космосе:
- автономная навигация, обеспечивающая безопасную и эффективную работу в условиях ограниченной доступности сигнала для геопозиционирования (GNSS), нехватки картографических данных и неизвестного ландшафта, наличия динамических препятствий (в различных средах), а также активного противодействия со стороны противника;
- новые подсистемы и компоненты, повышающие автономность систем, при соблюдении ограничений по общим габаритам, массе и энергопотреблению;
- новые материалы и конструкторские решения для снижения заметности и повышения выживаемости автономных систем в условиях боевых действий.
2. Координация действий различных платформ и совместная обработка данных сенсоров:
- методы координации действий различных платформ;
- совместный сбор и анализ данных с сенсоров, формирование оперативной картины для объединения разрозненной информации, поддержания ситуационной осведомленности в условиях плохой связи и т. д.
3. Техническое обслуживание, ремонт и масштабируемое производство:
- предиктивное техническое обслуживание и автономный ремонт непосредственно на месте эксплуатации автономных систем;
- передовые методы производства (включая аддитивные и адаптивные технологии), способные обеспечить быстрые производство и замену компонентов, модификацию компонентов/систем для решения конкретных задач, а также разворачивание распределенного производства рядом с местом применения автономных систем.
4. Обслуживание и поддержка техники, в том числе на больших высотах и в космосе:
- новые композитные материалы, в том числе с энергоаккумулирующими свойствами, для высотных и космических аппаратов, увеличивающие продолжительность их работы и обеспечивающие непрерывные мониторинг и связь;
- обслуживание беспилотных систем на орбите и в воздухе.
Второй основополагающий формат работы со сложной инноватикой в НАТО, NATO Innovation Fund, — это венчурный фонд объемом € 1 млрд, созданный 24 странами — участницами НАТО. Основное направление инвестиций — компании, разрабатывающие инновационные продукты для обороны, безопасности и устойчивости критических инфраструктур с использованием технологий двойного назначения и глубоких/сверхсложных.
LiDAR-модель участка ЛЭП, обработанная с помощью алгоритмов ИИ
Ракета-носитель Aurora 3 —
пример сложного deep tech продукта
В отличие от акселератора DIANA, работающего на появление конкретных продуктов, фонд решает в общем контуре поддержки околовоенных инноваций в НАТО поисковые задачи. Он работает со стартапами и МСБ, не попадающими ни в одну из приоритетных для акселератора узких продуктовых групп, но способных создать что-то принципиально новое, пусть это и займет 10+ лет.
(Отдельный венчурный фонд для глубоких технологий был создан именно по этой причине: странам — участницам альянса нужны надежные и масштабируемые решения в области глубоких технологий, иначе ни о каком технологическом лидерстве в ВПК речь идти не может. При этом циклы разработки в deep tech не менее семи лет; организовать госзаказ на сверхсложный продукт, которого еще нет, никто не решается; а классический венчур по возможности избегает инвестиций в оборонный сектор — слишком велика его зависимость от политической и международной ситуации, а значит, велики и потенциальные риски.)
В целом, связка «акселератор почти готовых продуктов + венчурный фонд с терпеливым капиталом» выглядит на редкость удачной и логичной. Но на полях все же надо отметить, что как DIANA, так и NATO Innovation Fund появились и работают в специфических геополитических условиях, причем речь не о росте количества военных конфликтов в мире, а о вялотекущем размонтировании отношений между США и остальными странами НАТО, в первую очередь ЕС. И поскольку официальные лица в США уже не раз публично задавали вопрос: «Почему мы должны в одиночку оплачивать безопасность Европы?», постольку коллаборативные проекты по созданию новых ВПК-продуктов — не максимально эффективная, а вынужденная мера.
И конечно же, никакое [добровольно-принудительное] участие ни в каких международных технологических инициативах не останавливает отдельные страны от инвестиций в собственный технологический суверенитет и соответствующие управленческие/финансовые структуры.
(Отдельный венчурный фонд для глубоких технологий был создан именно по этой причине: странам — участницам альянса нужны надежные и масштабируемые решения в области глубоких технологий, иначе ни о каком технологическом лидерстве в ВПК речь идти не может. При этом циклы разработки в deep tech не менее семи лет; организовать госзаказ на сверхсложный продукт, которого еще нет, никто не решается; а классический венчур по возможности избегает инвестиций в оборонный сектор — слишком велика его зависимость от политической и международной ситуации, а значит, велики и потенциальные риски.)
В целом, связка «акселератор почти готовых продуктов + венчурный фонд с терпеливым капиталом» выглядит на редкость удачной и логичной. Но на полях все же надо отметить, что как DIANA, так и NATO Innovation Fund появились и работают в специфических геополитических условиях, причем речь не о росте количества военных конфликтов в мире, а о вялотекущем размонтировании отношений между США и остальными странами НАТО, в первую очередь ЕС. И поскольку официальные лица в США уже не раз публично задавали вопрос: «Почему мы должны в одиночку оплачивать безопасность Европы?», постольку коллаборативные проекты по созданию новых ВПК-продуктов — не максимально эффективная, а вынужденная мера.
И конечно же, никакое [добровольно-принудительное] участие ни в каких международных технологических инициативах не останавливает отдельные страны от инвестиций в собственный технологический суверенитет и соответствующие управленческие/финансовые структуры.
Суверенная архитектура
Самый практичный подход к технологическому суверенитету, судя по всему, собирается реализовать Германия: в 2025 году в стране была утверждена рамочная стратегия развития высоких технологий (High-Tech Agenda Germany/Hightech Agenda Deutschland); в 2026 году в рамках стратегии появились конкретные механизмы реализации.
И в отличие от привычного для многих стран подхода начала 2020‑х — "составь бесконечный список критических технологий и начни раздавать деньги на все", — Hightech Agenda Deutschland представляет собой адаптацию амбиций к реалиям.
Важнейшая особенность новой стратегии в том, что цель новой политики — не "технологии в вакууме", а адресная поддержка критически важного хайтека и глубинных технологий, без которых через 10−15 лет немецкие (и мировые) экономика с промышленностью просто не смогут работать.
Хайтек и диптек выделены в отдельную стратегию не случайно: у любых проектов/продуктов в этой сфере долгий срок окупаемости и не до конца ясные финансовые перспективы. Соответственно, для их поддержки нужны специализированные инструменты и механизмы, а не универсальный «венчур для всех», такие же универсальные субсидии/льготы и нестандартные госгранты на R&D.
В рамках программы предусмотрены два направления финансирования:
1) развитие крупных технологических стеков, появление широкого спектра продуктов и/или отраслей (квантовые технологии, микроэлектроника, ИИ, биотех, батареи, термоядерный синтез/иная новая энергетика) посредством стандартного для такого рода проектов инструмента комплексных дорожных карт, предполагающих реализацию R&D, продуктовых разработок, стандартизацию и пр., а также привлечение финансирования из многочисленных источников;
2) [со]финансирование разработки конкретных хайтек- и диптек-продуктов, а также бизнес-моделей под эти продукты, в том числе:
Для решения этих задач пересобирается (а местами создается с нуля) система государственной поддержки, специфическая для хайтека и диптека. Заявлены несколько ключевых направлений системной перестройки:
1) общенациональная инициатива поддержки прикладных разработок, в том числе создание специальной линии их финансирования в университетах в рамках деятельности общегерманской Ассоциации прикладных исследований;
2) апробация новой модели быстрого трансфера результатов R&D в продукты/решения для компаний: спецпрограмма инновационного агентства SPRIND «F.A.S.T.» (цифровой маркетплейс для поиска адресных решений/нужной IP по запросу бизнеса: менторинг, оценка и юридическое сопровождение передачи IP, выделение госфинансирования); пилотные линии по квантовым технологиям (применение квантовых сенсоров и вычислений вместе с ИИ, традиционными сенсорами и пр.) и биотехнологиям, адаптированным для условий микрогравитации (Orbital Bioworks — орбитальное биопроизводство);
3) развитие инструментов трансфера, «дружественных к бизнесу», в том числе программ поддержки R&D и инноваций для малого и среднего бизнеса (Central Innovation/ZIM), доконкурентных исследований (Industrial Collective Research/IGF и INNO-KOM) и др.;
4) масштабирование сети стартап-студий («фабрик стартапов») EXIST с ориентацией на поддержку хайтек-спиноффов с высоким потенциалом роста из академического сектора;
5) создание новых инструментов финансирования:
6) финансирование наиболее конкурентоспособных региональных инновационных экосистем (Hightech Spaces) в формате ГЧП: федеральное правительство в лице министерства науки, технологий и космоса финансирует «якорные» технологические проекты (R&D, разработка и пр.) по приоритетным направлениям; частные компании вкладываются в поддерживающие экосистемы, в том числе стартапы, использующие результаты проектов, специализированные инвестфонды и пр.
(Германии в последние годы вообще свойствен прагматичный подход к технологическому развитию. В частности, в очень похожей логике выстроена свежая «Стратегия национальной безопасности и развития оборонной промышленности" — государственное финансирование цепочки «разработка-внедрение» предусмотрено для необходимых технологий, класса ИИ, общего кораблестроения, средств радиоэлектронной безопасности и пр. Остальные технологические решения, нужные ВПК, планируются к закупке на европейском или глобальном рынке, в зависимости от степени их важности и критичности.)
Даже будучи страной второй технологической лиги, Германия может позволить себе строить относительно реалистичные планы развития высоких и глубинных технологий: в стране уже есть хайтек-промышленность и работающие на нее R&D-центры и организации, например, широко известные в узких кругах институты Общества Фраунгофера, Объединение научно-исследовательских центров им. Г. Гельмгольца и др., и этот задел сложно переоценить.
Самый практичный подход к технологическому суверенитету, судя по всему, собирается реализовать Германия: в 2025 году в стране была утверждена рамочная стратегия развития высоких технологий (High-Tech Agenda Germany/Hightech Agenda Deutschland); в 2026 году в рамках стратегии появились конкретные механизмы реализации.
И в отличие от привычного для многих стран подхода начала 2020‑х — "составь бесконечный список критических технологий и начни раздавать деньги на все", — Hightech Agenda Deutschland представляет собой адаптацию амбиций к реалиям.
Важнейшая особенность новой стратегии в том, что цель новой политики — не "технологии в вакууме", а адресная поддержка критически важного хайтека и глубинных технологий, без которых через 10−15 лет немецкие (и мировые) экономика с промышленностью просто не смогут работать.
Хайтек и диптек выделены в отдельную стратегию не случайно: у любых проектов/продуктов в этой сфере долгий срок окупаемости и не до конца ясные финансовые перспективы. Соответственно, для их поддержки нужны специализированные инструменты и механизмы, а не универсальный «венчур для всех», такие же универсальные субсидии/льготы и нестандартные госгранты на R&D.
В рамках программы предусмотрены два направления финансирования:
1) развитие крупных технологических стеков, появление широкого спектра продуктов и/или отраслей (квантовые технологии, микроэлектроника, ИИ, биотех, батареи, термоядерный синтез/иная новая энергетика) посредством стандартного для такого рода проектов инструмента комплексных дорожных карт, предполагающих реализацию R&D, продуктовых разработок, стандартизацию и пр., а также привлечение финансирования из многочисленных источников;
2) [со]финансирование разработки конкретных хайтек- и диптек-продуктов, а также бизнес-моделей под эти продукты, в том числе:
- в аэрокосмической отрасли: R&D и госзаказ на новые системы запуска (и услуги по их предоставлению), малые спутники, аэрофотосъемка, коммуникационные системы, робототехника для использования на орбите и в исследованиях;
- в области медицины и здравоохранения: дата-продукты на основе медицинских датасетов (в том числе общеевропейской базы European Health Data Space), включая методы диагностики, разработки новых фармсубстанций, персонализированную терапию и пр.; новые методы R&D для медицины с использованием ИИ, моделирования in-silico/цифровой симуляции биологических процессов; медицинские приложения, адаптивная робототехника и сенсорные технологии для повседневного использования в медицине.
Для решения этих задач пересобирается (а местами создается с нуля) система государственной поддержки, специфическая для хайтека и диптека. Заявлены несколько ключевых направлений системной перестройки:
1) общенациональная инициатива поддержки прикладных разработок, в том числе создание специальной линии их финансирования в университетах в рамках деятельности общегерманской Ассоциации прикладных исследований;
2) апробация новой модели быстрого трансфера результатов R&D в продукты/решения для компаний: спецпрограмма инновационного агентства SPRIND «F.A.S.T.» (цифровой маркетплейс для поиска адресных решений/нужной IP по запросу бизнеса: менторинг, оценка и юридическое сопровождение передачи IP, выделение госфинансирования); пилотные линии по квантовым технологиям (применение квантовых сенсоров и вычислений вместе с ИИ, традиционными сенсорами и пр.) и биотехнологиям, адаптированным для условий микрогравитации (Orbital Bioworks — орбитальное биопроизводство);
3) развитие инструментов трансфера, «дружественных к бизнесу», в том числе программ поддержки R&D и инноваций для малого и среднего бизнеса (Central Innovation/ZIM), доконкурентных исследований (Industrial Collective Research/IGF и INNO-KOM) и др.;
4) масштабирование сети стартап-студий («фабрик стартапов») EXIST с ориентацией на поддержку хайтек-спиноффов с высоким потенциалом роста из академического сектора;
5) создание новых инструментов финансирования:
- запуск специализированных линий финансирования хайтека и диптека в рамках существующих агентств и фондов (например, программа [на € 100 млн] AI Robotics Booster поддержки трансляции результатов R&D в области ИИ для робототехники в рамках деятельности федерального Агентства по прорывным инновациям/SPRIND);
- реформирование государственного фонда фондов Germany Fund (укрупнение за счет объединения с Future Fund); внедрение ряда налоговых и иных льгот для институциональных инвесторов, финансирующих хайтек-стартапы/спиноффы и венчурные фонды;
- создание спецфонда для инвестиций в стартапы, работающие с глубинными технологиями, в том числе с биотехом; расширение уже запущенной программы WIN (до € 25 млрд);
- усиление роли государства: увеличение госзаказа на хайтек-продукцию; поддержка ГЧП-форматов развития хайтека, в том числе стартапов, спиноффов и скейлапов;
6) финансирование наиболее конкурентоспособных региональных инновационных экосистем (Hightech Spaces) в формате ГЧП: федеральное правительство в лице министерства науки, технологий и космоса финансирует «якорные» технологические проекты (R&D, разработка и пр.) по приоритетным направлениям; частные компании вкладываются в поддерживающие экосистемы, в том числе стартапы, использующие результаты проектов, специализированные инвестфонды и пр.
(Германии в последние годы вообще свойствен прагматичный подход к технологическому развитию. В частности, в очень похожей логике выстроена свежая «Стратегия национальной безопасности и развития оборонной промышленности" — государственное финансирование цепочки «разработка-внедрение» предусмотрено для необходимых технологий, класса ИИ, общего кораблестроения, средств радиоэлектронной безопасности и пр. Остальные технологические решения, нужные ВПК, планируются к закупке на европейском или глобальном рынке, в зависимости от степени их важности и критичности.)
Даже будучи страной второй технологической лиги, Германия может позволить себе строить относительно реалистичные планы развития высоких и глубинных технологий: в стране уже есть хайтек-промышленность и работающие на нее R&D-центры и организации, например, широко известные в узких кругах институты Общества Фраунгофера, Объединение научно-исследовательских центров им. Г. Гельмгольца и др., и этот задел сложно переоценить.
Многие другие страны второй лиги, деиндустриализация которых была более интенсивной, вынуждены работать не с зонами реальных, горящих технологических приоритетов, а с теми проблемами и направлениями, которые можно «продать» избирателям, или хотя бы с темами, не требующими колоссальных затрат. Самый распространенный ход в этой связи — подмена технологического развития/суверенитета тем, что называется цифровым суверенитетом.
Типичный пример такого подхода — стратегия достижения цифрового суверенитета, реализуемая во Франции и несущая родовую травму современной технологической политики Евросоюза в целом. За неимением лучших вариантов приходится делать ставку на те зоны и сферы, где суверенитет хотя бы теоретически достижим, и цифровые технологии — как раз такая сфера (ну, почти).
Основания для цифрового беспокойства есть как у Франции, так и у остальных стран ЕС. Зависимость Европы от неевропейских цифровых решений и сервисов очень высока, а диверсификация поставщиков и поставок затруднительна: бо́льшая часть IT-бюджетов компаний и организаций уходит за рубеж, в первую очередь в США.
Типичный пример такого подхода — стратегия достижения цифрового суверенитета, реализуемая во Франции и несущая родовую травму современной технологической политики Евросоюза в целом. За неимением лучших вариантов приходится делать ставку на те зоны и сферы, где суверенитет хотя бы теоретически достижим, и цифровые технологии — как раз такая сфера (ну, почти).
Основания для цифрового беспокойства есть как у Франции, так и у остальных стран ЕС. Зависимость Европы от неевропейских цифровых решений и сервисов очень высока, а диверсификация поставщиков и поставок затруднительна: бо́льшая часть IT-бюджетов компаний и организаций уходит за рубеж, в первую очередь в США.
Цифровые зависимости
- Облачные вычисления и сервисы: 70 % рынка ЕС занимают три американские компании (AWS, Microsoft Azure, Google Cloud) с денежной долей 83 % (порядка € 265 млрд в год). По отдельным оценкам, европейский спрос поддерживает в США около 2 млн рабочих мест.
- Корпоративное ПО: порядка 80 % коммерческих бюджетов уходит на продукты и сервисы компаний из США (Microsoft, Oracle, Salesforce, IBM). Единственный заметный европейский игрок на этом рынке — компания SAP.
- Потребительские платформы и ОС: без малого 100 % европейского рынка мобильных операционных систем приходится на Android и iOS; 73 % рынка десктопных систем — на Microsoft Windows; 89 % рынка веб-поиска — на Google.
- IT в госуправлении и госсервисах: высокая зависимость от экосистемы Microsoft.
Архитектура поддержки цифрового суверенитета Франции включает три основных управленческих компонента.
1) Переход к ПО с открытым исходным кодом и/или от европейских поставщиков (в госуправлении):
1) Переход к ПО с открытым исходным кодом и/или от европейских поставщиков (в госуправлении):
- переход с ОС Windows на Linux: осенью 2026 года все французские министерства и ведомства должны утвердить и представить соответствующие планы, а также разработать предложения по замене американского ПО альтернативами — опенсорсом или ПО от европейских вендоров;
- отказ от коллаборативных/ВКС-инструментов американских вендоров (Google Meet, Teams, Zoom и пр.): переход к локальным решениям (Visio, Tchap, FranceTransfert) должен завершиться в 2027 году; на национальные сервисы должны перейти порядка 2,5 млн госслужащих;
- отказ от использования платформы и сервисов американской Palantir для нужд национальной разведслужбы; переход к сервисам от французской ChapsVision.
2) Обсерватория цифрового суверенитета: спецподразделение в контуре Верховного комиссариата по вопросам стратегии и планирования, созданное для выявления критических уязвимостей/зависимостей и поддержки принятия решений в области закупки ПО и цифровых сервисов для государственных и частных организаций, а также для управления госзаказом на цифровые решения и сервисы.
3) Индекс цифровой устойчивости: единая платформа (+ методология) определения уровня цифровой зависимости компаний и организаций [от неевропейских поставщиков] по восьми направлениям: ПО, данные, технологические активы, навыки и компетенции, управление, цепочки поставок (вне Франции) и обеспечение устойчивости к "цифровым шокам" (в том числе к незапланированному прекращению поставок). В рамках методологии учитываются, в числе прочего, качественные параметры цифрового обеспечения: контракты, поставщики, уровень локализации/независимости данных, степень диверсификации вендоров и пр.
Несмотря на то что на первый взгляд все это напоминает старый мем «офигеть, миллениалы изобрели импортозамещение», в подходе есть несколько важных нюансов, не дающих сказать, что в России все это уже давно делается.
Во-первых, несмотря на использование слова «суверенитет», речь идет не о "сделаем все с нуля", а об обеспечении устойчивости и надежности цифровых экосистем. В этом смысле подход выглядит очень реалистичным: в качественные цифровые решения вендоры вложили сотни человеко-лет труда и миллиарды долларов, и единственный способ не лишить компании и организации продуктов приемлемого качества — сделать ставку на диверсификацию поставок, а не на полную независимость.
Во-вторых, французская ставка на цифровую устойчивость постепенно обрастает международными договоренностями. В частности, летом 2026 года была подписана франко-германская концепция цифрового суверенитета, установившая рамочные критерии этого самого суверенитета. Расхождения между странами, естественно, есть, в частности, по поводу того, какие именно инструменты должны гарантировать повсеместное использование подхода «покупай европейское», — но движение в сторону «дружить домами против США» очевидно.
(У подхода «покупайте европейское» есть очевидный минус: организации, обязанные блюсти цифровую суверенность, могут закупать сервисы у европейских компаний-посредников, предоставляющих доступ к американским или китайским сервисам, в том числе к ИИ-моделям. Поэтому споры вокруг регулирования и механизмов обеспечения «европейскости» отнюдь не праздные.)
Наконец, еще проще к вопросу технологического суверенитета подходит Республика Корея. В ядре технологической стратегии страны уже несколько лет микроэлектроника и ИИ (AI Basic Act, планы развития инфраструктур и пр.) — сферы, где страна может стать реальным глобальным лидером (и, например, в случае с высокопроизводительной памятью уже таким лидером стала, занимая чуть менее 100% глобального рынка).
3) Индекс цифровой устойчивости: единая платформа (+ методология) определения уровня цифровой зависимости компаний и организаций [от неевропейских поставщиков] по восьми направлениям: ПО, данные, технологические активы, навыки и компетенции, управление, цепочки поставок (вне Франции) и обеспечение устойчивости к "цифровым шокам" (в том числе к незапланированному прекращению поставок). В рамках методологии учитываются, в числе прочего, качественные параметры цифрового обеспечения: контракты, поставщики, уровень локализации/независимости данных, степень диверсификации вендоров и пр.
Несмотря на то что на первый взгляд все это напоминает старый мем «офигеть, миллениалы изобрели импортозамещение», в подходе есть несколько важных нюансов, не дающих сказать, что в России все это уже давно делается.
Во-первых, несмотря на использование слова «суверенитет», речь идет не о "сделаем все с нуля", а об обеспечении устойчивости и надежности цифровых экосистем. В этом смысле подход выглядит очень реалистичным: в качественные цифровые решения вендоры вложили сотни человеко-лет труда и миллиарды долларов, и единственный способ не лишить компании и организации продуктов приемлемого качества — сделать ставку на диверсификацию поставок, а не на полную независимость.
Во-вторых, французская ставка на цифровую устойчивость постепенно обрастает международными договоренностями. В частности, летом 2026 года была подписана франко-германская концепция цифрового суверенитета, установившая рамочные критерии этого самого суверенитета. Расхождения между странами, естественно, есть, в частности, по поводу того, какие именно инструменты должны гарантировать повсеместное использование подхода «покупай европейское», — но движение в сторону «дружить домами против США» очевидно.
(У подхода «покупайте европейское» есть очевидный минус: организации, обязанные блюсти цифровую суверенность, могут закупать сервисы у европейских компаний-посредников, предоставляющих доступ к американским или китайским сервисам, в том числе к ИИ-моделям. Поэтому споры вокруг регулирования и механизмов обеспечения «европейскости» отнюдь не праздные.)
Наконец, еще проще к вопросу технологического суверенитета подходит Республика Корея. В ядре технологической стратегии страны уже несколько лет микроэлектроника и ИИ (AI Basic Act, планы развития инфраструктур и пр.) — сферы, где страна может стать реальным глобальным лидером (и, например, в случае с высокопроизводительной памятью уже таким лидером стала, занимая чуть менее 100% глобального рынка).
Остальные приоритетные для Кореи высокотехнологичные/deep tech направления были формально закреплены в документах и публично озвучены в августе 2026 года (инициатива Seven Major SEED). Все они «упакованы» в понятные проекты и продукты: создание коммерчески успешных малых модульных реакторов (к 2035 году); собственная лунная миссия (к 2030 году); разработка квантового компьютера на 100 кубитов (к 2029 году) и достижение глобального лидерства в области производства чипов для квантовых вычислений (к 2035 году); создание масштабной ИИ-инфраструктуры для биотеха (к 2030 году), поддержка ИИ-разработки фармпрепаратов, автономных лабораторий, генной/клеточной терапии — и коммерциализация продуктов на основе интерфейсов «мозг-компьютер» (к 2035 году).
Никаких технологий в вакууме, только конкретика, причем максимально простая с точки зрения организационных форматов (большие проекты с понятными исполнителями, дорожными картами и пр.).
Никаких технологий в вакууме, только конкретика, причем максимально простая с точки зрения организационных форматов (большие проекты с понятными исполнителями, дорожными картами и пр.).
Общие места
Если отвлечься от инструментария, который государства второй технологической лиги используют для построения техсуверенитета, и посмотреть на ситуацию более общо, то можно увидеть: политики, стратегии и программы технологического развития движутся примерно в одну сторону:
А для стран, пока не определившихся с собственными технологическими стратегиями, всё это означает одно: еще немного — и самоопределяться будет поздновато, потому что в мире сложится новое разделение труда в области технологий и инноваций, и вписаться в обновленную схему будет крайне сложно.
Если отвлечься от инструментария, который государства второй технологической лиги используют для построения техсуверенитета, и посмотреть на ситуацию более общо, то можно увидеть: политики, стратегии и программы технологического развития движутся примерно в одну сторону:
- инвестиции в глубокие технологии и хайтек (все остальное поддерживается по остаточному принципу);
- жесткая приоритезация даже в рамках хайтека и глубоких технологий — приоритет создания работающих продуктов и решений, а не абстрактных «уникальных технологий с большим потенциалом»;
- принцип «с двух рук" — параллельное использование двух подходов: а) выдача индустриям, стартапам, исследователям и пр. предельно конкретных ТЗ на конкретные продукты, б) по возможности — сохранение поискового пространства, позволяющего выявлять и поддерживать новые технологии/компании, работающие вне зоны приоритетов;
- в пределе — полная эмуляция китайского подхода: переход от общей поддержки «критических технологий» (финансирование широкого спектра R&D, стартапов и пр.) к целенаправленному созданию «критических индустрий», способных обеспечить полный национальный/суверенный контроль над цепочками поставок и, шире, жизненным циклом продуктов и продуктовых портфелей.
А для стран, пока не определившихся с собственными технологическими стратегиями, всё это означает одно: еще немного — и самоопределяться будет поздновато, потому что в мире сложится новое разделение труда в области технологий и инноваций, и вписаться в обновленную схему будет крайне сложно.
ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ